Владимир Романовский



ПУТЕВОДИТЕЛЬ ПО ПАРИЖУ.
ГЛАВА ДВАДЦАТЬ ВТОРАЯ. ПРО МОСТЫ.

Мост де ла Турнель ничем особенно не примечателен, кроме одного. Как-то раз, в один из приездов в Париж, в последнюю ночь перед отлетом я уложил подружку спать в отеле, а сам пошел шляться по улицам до утра, без мольберта, только с блокнотом.

На рассвете меня занесло именно на этот мост, и я сообразил, что не ошибся. Нужно было выбрать правильное место на самом мосту. Я и выбрал - чуть ближе к Левому Берегу. И встал у парапета.

Ощущения трудно передать. Париж на рассвете более или менее безлюден. Был полный штиль, ни дуновения. Спорадически чирикали какие-то птицы. Рассвет в то утро был пасмурный, небо равномерно замазано облаками. И, глядя на попу Нотр-Дама, слушая тишину, нарушаемую слега то птицами, то отдаленным шумом мотора грузовика, я вдруг ощутил себя единым со Вселенной. Предполагаю, что Бог в этот момент улыбался. Идеальный город, с идеальным сочетанием Божьего Творения и человеческого гения, переполнялся вселенским благорасположением, и я ему был за это невероятно благодарен - и счастлив. Так получилось. Несколько лет спустя я повторил эксперимент - и все совпало, те же самые ощущения, тот же необходимо блеклый рассвет, то же вселенское благодушие.



Мост Сен-Мишель ведет на одноименную, много раз мною упомянутую, площадь. Очень эффектный вид. Если смотреть на мост с боку, обнаруживаются здоровенные буквы N, означающие - Наполеон Третий.







Мост Искусств ведет от Лувра к Капелле Мазарини. Он исключительно пешеходный, с деревянным настилом. Соорудил его не сам Мазарини (чтобы, типа, в капеллу было удобнее ходить), а Наполеон Бонапарт. Первый мост из металла в Париже.



Снизу, под мостом, идет сквозная «нижняя», пешеходная набережная. В закутках, на уровне глаз, у стены, ночью ночуют бомжи и безденежные путешественники. Днем иногда совокупляются студенты, у которых нет денег на отель.






В новом тысячелетии кто-то ввел дурацкую моду - вешать замки на сетку под перилами, символизируя неразлучность (вместо выковыривания перочинным ножом «Федя любит Иру»). Сегодняшний общий вес этих замков составляет около пятидесяти тонн и грозит обрушить мост. Власти периодически обсуждают, не послать ли на мост десяток ребят с кусачками.



Мост Искусств хорош еще и тем, что, как я уж докладывал, с него открывается захватывающий вид на Пон Нёф - целиком, не частями, со стрелкой Сите справа от центра.



«Нижняя набережная», между Пон Нёф и Мостом Искусств, обычно заполнена народом, не только туристами. Очень удачный ракурс, красивый вид.

Было дело, лет ... надцать назад ... Некий араб, возможно профессор Сорбонны, молодой красивый парень, устроил себе праздник на этой «нижней набережной» - приволок барбекью, столы, вино, бокалы, и пригласил своих коллег и студентов. Может, у него был день рождения, а может на повышение пошел, не знаю. Люди поджаривали себе мясо и курицу, пили, болтали, ржали, все нормально, мужчины и женщины - в основном белые, двое или трое негров. Все - очень парижане, очень вежливые. И тут пришли родственники юбиляра.

Проблема мигрантов всегда состоит в дозировании, и только. «Плавильный котел» - так говорили когда-то о Нью-Йорке. Мол, любой приезжий тут переплавляется за несколько лет, вливается в общую культуру, ассимилируется. В принципе - все мировые столицы именно плавильные котлы и есть. Если меру знать.

Но ежели запускать мигрантов, людей другой, менее развитой, культуры, или просто людей иных сословий, в огромном количестве, накладки неизбежны.

Дело в том, что у людей цивилизованных есть такая гнусная манера - прыгать вокруг тех, кого они считают глупее себя. Чтобы не обидеть.

Безусловно, араб из Сорбонны прекрасно понимал, что такое эти его родственники. Но, как всякий иммигрант в нулевом или первом поколении, не чувствовал себя в силах сказать им - сидите по домам, нечего вам тут делать. Книжки читайте. Пуччини слушайте. Авось и поумнеете.

У всех малоцивилизованных людей есть тяга, происходящая от комплекса неполноценности, лезть в чужой монастырь со своим уставом. Дуся из провинции, придя на великосветскую вечеринку в Петербурге, к примеру, обязательно начнет рекламировать свою деревню, и особенно, и в первую очередь, уникальную неповторимую этой деревни кулинарию. Про блинчики специальные расскажет, а то и принесет их с собой, проявляя радушие. А ежели дусин любовник, на этой вечеринке свой, вдруг скажет - а ну, пошли домой, дура! - Дуся непременно обидится и скажет - «Ты что, меня стыдишься?» И ведь не у всякого парня хватит смелости сказать - «Да, стыжусь. Да, стерва, эгоистка, никому тут твоя деревня на хуй не нужна, и если бы ты была меньшей эгоисткой, и думала бы не только о себе и как тебе непременно нужно всем понравиться, или же всех поставить на уши, то сообразила бы все это сама! Да, блядь, стыжусь! Невоспитанности твоей - стыжусь. Наглости твоей - стыжусь!»

Можно так сказать? Можно. Но мало кто на это решается. Цивилизованные люди - деликатны оне.

Родственники профессора принесли с собою специальные такие, типа, арабские барабаны. В которые надо бить все время ладонями. Двое с барабанами пришли. И без барабанов человек десять. И все обдолбанные, глазоньки в разные стороны смотрят. Возможно они были правоверные мусульмане и не пили в связи с этим вино, и считали, что гашиш - можно (хотя Коран недвусмысленно говорит, что нельзя - мне так объяснили).

Так или иначе - они, да, всех поставили на уши в этой тусовке. Они объясняли что-то на плохом французском, что-то о своей неповторимой и невъебенной культуре и духовности, о своих диких обычаях, а барабанщики учили изображающих вежливый интерес парижанок стучать на этих дурацких барабанах, объясняя дурам, как и чего, с невероятно важным видом. Происходило все это в городе Оффенбаха и Гуно, Масне и Делиба. В городе премьер Вагнера и Верди. В городе, где Чайковский слушал премьеру оперы Бизе «Кармен». В городе Мольера, Скриба и Дюма. В городе дальновидного епископа Суйи и обостятельного, бережно-трепетного префекта именем Осман. Между мостами Искусств и Нёф.

В общем, веселье быстро поутихло, и все парижане и парижанки засобирались вскоре домой, а родственники продолжили тусоваться, и несчастный араб-профессор не знал, куда деваться - от них и от стыда.

Будь родственников двое или трое, на них можно было бы прикрикнуть. На десятерых не прикрикнешь, вот он и сник.

Я наблюдал за этой сценой с Моста Искусств сперва, потом даже спустился вниз, поближе, посмотреть на «все это» и послушать. Один из обдолбанных родственников, увидев у меня мольберт на плече и холст в руке, попросил заплетающимся языком, чтобы я нарисовал его портрет и заверил меня, что он вовсе не «педе», чтобы я чего не подумал, а просто хочет портрет. Я сказал, на своем очень корявом, хуже чем у него, французском, что устал за день, пусть приходит завтра в это же время, обязательно нарисую. Он не понял и обиделся, отошел и присоединился к барабанщикам, и стал что-то объяснять какой-то блондинке-парижанке с бокалом вина в руке, она боязливо его слушала.

Родственники из малоразвитых сословий или стран всегда тянут человека в болото. Это уж испокон веков так.







Карусельный Мост строился и перестраивался много раз, в том числе и при Османе, когда по четырем его углам водрузили сидящих известняковых баб, призванных символизировать - Трудолюбие, Изобилие, Сену и Париж. Хорош тем, что лежит на «сквозном» пути - от Набережной Вольтера через внутренний двор Лувра, на Риволи. Бабы симпатичные.





Данный новодел, названный в честь сенегальского поэта Леопольда Седара Сегнора - пешеходный, двухуровневый, очень симпатичный (на удивление).







Уважаемый читатель! Помните о том, что книги - хлеб литератора. Если Вам понравился рассказ, пожалуйста заплатите его автору - сколько можете:




Книги Владимира Романовского можно приобрести на Сайте Автора